Один взгляд на книжную героиню или Влюбленность в литературного героя- это серьёзно…

“Ненастья Филипповна”

Максим Нитченко

Об авторе: Макс Нитченко – литературный критик, прозаик (г. Дзержинск Нижегородской области).

Газета Стиль жизни Печатная версия 17.11.2011

“Знаю, что не найду названия для эротического чувства к литературным персонажам. Есть влечение к статуям, картинам, фотографиям (пигмалионизм), к женским аксессуарам и отдельным частям тела, другие разновидности фетишизма. А влюбленности в литературные образы нет.

Оглядываясь назад, понимаю, что моя первая любовь Настасья Филипповна. Тысячу раз прав Илья Глазунов, сказавший, что в мировой литературе нет более сложного и волнующего образа. В русской литературе точно нет. Почему?

Достаточно сказать Настасья Филипповна, и не надо уточнять, о каком художественном произведении идет речь и кто его автор. Настасья Филипповна единственный вымышленный женский образ в русской литературе, однозначно идентифицируемый по имени и отчеству. Вы возразите: дело в специфической форме имени Анастасия Настасья. Но недоразумения не возникло бы и в том случае, если бы я завел речь об Анастасии Филипповне, хотя имя Анастасия и отчество Филипповна отнюдь не редкие.

Все другие вымышленные женские образы в русской литературе нам известны либо по имени и фамилии, либо по имени и названию произведения.

В самом деле: Татьяна Ларина, Лиза Калитина, Наташа Ростова, Анна Каренина, Сонечка Мармеладова. Мало сказать Татьяна, Лиза, Наташа, Анна или Сонечка слишком много героинь с этими именами. А их отчеств мы либо не знаем, либо не помним.

Другой случай: Грушенька из Братьев Карамазовых, Елена из Униженных и оскобленных, Ася из Аси. Попробуйте вспомнить их фамилии, не говоря уж об отчествах.

Отдельную группу образуют экзотические для русского слуха имена Лара, Лолита и т.д. Это исключения, подтверждающие правило.

Доказательство не слишком строгое, но в эстетике смешно предъявлять завышенные требования к строгости доказательств.

Почему я уверен, что был влюблен в Настасью Филипповну? Ну, хотя бы потому, что грезил ею, засыпал и просыпался с ее именем на устах, горел в любовной лихорадке, страдал до изнеможения, представлял в качестве собеседницы, беспрестанно искал с ней встречи.

А встретиться с Настасьей Филипповной мог одним-единственным образом зачитывая книгу до дыр. Не назову, сколько раз перечитывал Идиота, это число, во-первых, приблизительное, а во-вторых, постоянно увеличивающееся. Скажу лишь, что оно трехзначное.

Помню, что свою возлюбленную я называл Ненастья Филипповна есть в ней что-то роковое, стихийное. А взбалмошную, пустую и незрелую Аглаю Епанчину именовал Наглая Ивановна. Особенно любил сцену свидания двух соперниц, в которой беспримесный моральный эталон князь Мышкин признал нравственное превосходство Ненастьи Филипповны над Наглаей Ивановной!

И до сих пор вздрагиваю при каждом упоминании имени Настасьи Филипповны, оскорбляюсь, когда кто-то говорит или пишет о ней без надлежащего пиетета. Что это, если не любовь?

Долгое время наивно полагал, что я один такой безнадежно влюбленный в Настасью Филипповну. Оказалось, что нет.

Считаю, что Юрий Олеша посредственный писатель. Не вижу за ним особенных заслуг, кроме тусклых афоризмов и вымученных метафор. Но высшее его достижение это следующий пассаж из Ни дня без строчки: Однажды мне попала в руки книга Шеллера-Михайлова, какой-то роман из собрания сочинений этого писателя, изданный Нивой. Я стал читать этот роман некую историю о денежно-наследственной неудаче в среде не то чиновничьей, не то профессорской. Бойко написано, но ни следа очарования, магии. Свадьбы, векселя, интриги, вдовьи слезы, прожигающие жизнь сынки. И вдруг, перейдя к одной из очередных страниц, я почувствовал, как строчки тают перед моими глазами, как исчезает страница, исчезает книга, исчезает комната, и я вижу только то, что изображает автор. Я почти сам сижу на скамейке, под дождем и падающими листьями, как сидит тот, о ком говорит автор, и сам вижу, как идет ко мне грустная-грустная женщина, как видит ее тот, сидящий у автора на скамейке.

Книжка Шеллера-Михайлова была по ошибке сброшюрована с несколькими страницами того же нивского издания сочинений Достоевского. Страницы были из Идиота.

Я не знал, что читаю другого автора. Но я почти закричал:

Что это? Боже мой, кто это пишет? Шеллер-Михайлов? Нет! Кто же?

И тут взгляд мой упал на вздрогнувшее в строчке имя Настасьи Филипповны. И вот еще раз оно в другом месте! Кажущееся лиловым имя, от которого то тут, то там вздрагивали строчки!

Колоссальна разница между рядовым и великим писателем!

Не строчки вздрагивали, а сам Олеша. Уж кому это было знать, как не мне! Только имя Настасьи Филипповны всегда представлялось мне не лиловым, а каким-то трансцендентно-синим.

Ага, Юрий Карлович! Значит, вздрагивали! воскликнул я торжествующе.

Подозрения подтвердились. Позднее я прочел у Валентина Катаева об Олеше: Идеалом женщины для него всегда была Настасья Филипповна из Идиота с ее странной, неустроенной судьбой, с ее прекрасным, несколько скуластым лицом мещанской красавицы, с ее чисто русской сумасшедшинкой. Он так и не нашел в жизни своего литературного идеала (Алмазный мой венец).

Моя мечта написать о Настасье Филипповне книгу. Что-то вроде ЖЗЛ. Есть же в этой серии книга, посвященная Козьме Пруткову?

Но не отважусь. Понимаю колоссальную разницу между рядовым и великим биографом. Не хочу, чтобы ко мне отнесли слова Олеши: Бойко написано, но ни следа очарования, магии.

Даже эта статья мне далась с неимоверным трудом. Оттого, полагаю, что пишу о своей возлюбленной, сверхценном объекте. Угнетает ответственность. А о Настасье Филипповне надо писать в эротической экзальтации, на пределе чувств.

Не нравятся мне и кинематографические воплощения Настасьи Филипповны. Ну, не передают они ее необыкновенной красоты, трагизма и обаяния, этого чисто русского синтеза чувственности и этики!

Не справляется с этой задачей и картина Ильи Глазунова (1956). Более ранняя картина Павла Соколова-Скаля (1953) чуть более удачна. Но на ней Настасья Филипповна слишком полнокровна, тепла, круглолица. Между тем ее три наиболее характерные черты: худоба лица, бледность и высокомерие. Обращусь к изданию, которое под рукой (Ф.М. Достоевский. Собрание соч. в 15 т. Л.: Наука, 19891996. Т. 6). Вот описание ее фотографии (sic!), причем от лица всеведущего рассказчика, а не князя Мышкина: Она была сфотографирована в черном шелковом платье, чрезвычайно простого и изящного фасона; волосы, по-видимому темно-русые, были убраны просто, по-домашнему; глаза темные, глубокие, лоб задумчивый; выражение лица страстное и как бы высокомерное. Она была несколько худа лицом, может быть, и бледна (32).

Далее князь целует ее портрет. В этом месте, я всегда целую иллюстрацию Соколова-Скаля.

А скуластое лицо мещанской красавицы целиком на совести Катаева, хотя на мысль о скулах его навели, по-видимому, две косточки под глазами в начале щек, о которых упоминает князь Мышкин (38).

Бледность Настасьи Филипповны, кстати, подчеркивается чаще и навязчивей всего: В последние два года он часто удивлялся изменению цвета лица Настасьи Филипповны: она становилась ужасно бледна. (46), красота бледного лица, чуть не впалых щек и горевших глаз (83), обыкновенно бледное и задумчивое лицо ее (121), худы и бледны (144), ставшая бледнее (146) и т.д.

Но самая броская черта это ее манера говорить. Попробуйте подсчитать, сколько раз в романе Настасья Филипповна вскрикнула (или крикнула). Чтоб облегчить вам работу, приведу номера страниц: 105, 107, 112, 114, 120, 122, 152, 160, 177, 178, 179.

И, наконец, признание, которым полагается завершать подобные воспоминания. Я по-прежнему люблю вас, Ненастья Филипповна!”